Бестужев схватил черный резиновый пояс с нешуточным волнением. Черт с ними, с разноплеменными и разноязыкими санитарами той огромной больницы, они могли растаскать все деньги и бриллианты, черт с ними, лишь бы сохранилось…

Он мысленно возопил от радости. Патентованный пояс и в самом деле, как гласила реклама, оказался совершенно герметичным, бумаги Штепанека оказались в целости и сохранности, ничуть не пострадали, словно камень с души упал… Спохватившись и войдя в образ рачительного, педантичного австрийца, он принялся перебирать золотые монеты из замшевого мешочка и бриллианты из второго. Старательно шевелил губами, нахмурясь, словно пересчитывал — на самом деле он понятия не имел, сколько первоначально было золотых кружочков с галльским петухом, австрийским императором, сколько пронзительно посверкивавших крупных прозрачных камушков уделил Штепанеку за труды Гравашоль. Однако роль следовало выдержать до конца.

— Все в полной сохранности, ничего не пропало, — сказал он наконец.

— Вот и прекрасно, мой мальчик. Обидно было бы после благополучного спасения, уже на безопасной земле, лишиться ценностей, беззастенчиво присвоенных какими-нибудь итальянскими или балканскими варварами. Я видела там столько подозрительных физиономий… Эта Америка…

Она прервалась — в приоткрытую дверь проскользнул служитель, с крайне многозначительным, даже важным видом кивнул, после чего, не произнеся ни единого слова, улетучился.

Фройляйн Марта выглядела воодушевленной, у нее даже глаза заблестели, а осанка стала еще величественнее.