В самый последний миг, однако, незнакомый решил не уподобляться героям сентиментальных романов: всего-навсего взял Бестужева за плечи и встряхнул, самую чуточку, крайне деликатно, что было вполне по-мужски, выражало сочувствие и ободрение. Отступив на шаг, присмотрелся:

— Да, хотя доктор Земмельгоф и заверяет, что с точки зрения медицины вы совершенно здоровы, Лео… позвольте вас так называть попросту, я ведь нам в отцы гожусь… вид у вас тем не менее изрядно осунувшийся. Вполне понятно, если вспомнить, что вам пришлось пережить… — он передернулся без всякого притворства. — Ледяная пучина, геенна сущая, сотни погибших… Эти англичане, чтоб их черт побрал… На германском пароходе, я уверен, ничего подобного не могло случиться. Это же так очевидно с точки зрения немецкого порядка: число мест в спасательных шлюпках должно соответствовать числу пассажиров… Эти англичане, заносчивые и самовлюбленные…

— О да, — сказал Бестужев, тоже с искренним чувством. Один бог ведает, как там обстоит на море с хваленым немецким порядком, но в любом случае английские пароходы вызывали отныне у него стойкую идиосинкразию. Не везло ему на английские пароходы, сначала «Джон Грейтон», потом «Титаник»…

— Что же мы стоим?

Немец не вкладывал ни во взгляд, ни в скупой жест никаких особенных эмоций, он попросту повел глазами, сделал незначительное движение рукой — но фройляйн Марта, почтительно подставив ему шаткий больничный стул, сделала книксен и проворно покинула палату.

Бестужев тоже сел, повинуясь тому же скупому жесту.

— Мое имя Конрад Виттенбах, и я, смело можно сказать, пользуюсь некоторым влиянием в немецкой общине Нью-Йорка, — непринужденно сказал гость. — Еще до того, как были опубликованы списки уцелевших и погибших пассажиров «Титаника», наши люди озаботились судьбой плывших на нем немцев — святой принцип землячества и крови, вы же понимаете… Вы — подданный австрийского императора, но немец всегда остается немцем, верно?