В палате объявилась вовсе не она, а субъект несомненно мужского пола, не похожий ни на доктора, ни на санитарного служителя: невысокий, щупленький, весь какой-то вертлявый господинчик, не особенно и хорошо одетый, с котелком в руке и определенной робостью на лице — смешанной, впрочем, с неким подобием отчаянной наглости. Быстро оглядевшись, он словно бы воспрянул духом, оглянулся, тщательно притворил за собой дверь и, изображая на лице самую предупредительную улыбку, мелким шагом подошел к Бестужеву. Теперь видно было, что воротничок у него несвежий, галстук завязан неаккуратно, а куцый пиджачок помят. Уставившись на Бестужева с той же смесью робости и нахрапистости, он произнес длинную фразу, надо полагать, на аглицком наречии. Единственное, что в ней понял Бестужев, — искаженную на здешний лад фамилию Штепанека. Да еще «мистер», что на помянутом наречии означало  «господин» или «сударь».

В первый миг он тревожно встрепенулся, в завершение недавнего хода мыслей подумав, что его достали наконец. Однако имелись серьезные сомнения в этой именно версии событий: какова бы ни была незнакомая ему заокеанская специфика, человечек мало походил на тайного агента, все равно, государственного или приватного. Весь опыт Бестужева восставал против такого предположения: человеку в несвежем воротничке определенно не хватало чего-то не определимого словами, но очень важного, чтобы быть агентом.

Непонятно толком, как это выразить, но он был какой-то не такой. Если и агент, то делающий самые первые робкие шаги на этом интересном поприще. Вряд ли хваткий американский миллионщик и его не менее шустрая доченька стали бы прибегать к услугам этакого вот недотепы, все сообщники Луизы, которых Бестужеву до этого доводилось видеть, выглядели и держались совершенно иначе, не в пример более авантажно…

Приободренный этими мыслями, Бестужев приосанился, надменно задрал подбородок и произнес на немецком со спесью какого-нибудь прусского барона: